В зарубежный прокат вышел новый фильм Кристофера Нолана, который некоторые критики уже нарекли лучшим в карьере режиссёра. Тамара Ходова признаёт и по достоинству оценивает весь масштаб режиссёрского замысла, но всеобъемлющий восторг коллег, кажется, всё же не разделяет. Про миф практически без богов и современные монологи — в нашей рецензии.
Как бы по-дурацки ни звучало, но путь Кристофера Нолана, приведший к съёмкам «Одиссеи», занял без малого двадцать лет — столько же, сколько понадобилось герою знаменитой поэмы Гомера, чтобы наконец-то добраться до Итаки. Ненадолго режиссёр был прикреплён к проекту «Троя», который впоследствии снял Вольфганг Петерсен. Именно тогда у Нолана возник образ троянского коня, утонувшего в прибрежном песке, и спустя двадцать лет он донёс этот образ до больших экранов.
Вряд ли кому-то нужно пересказывать содержание «Одиссеи» Гомера, и это тот уникальный случай, когда сюжет фильма Нолана был заспойлерен задолго до самих съёмок, несмотря на любовь режиссёра к строжайшей секретности (хотя он всё равно по привычке держал сценарий в тайне). Это, наверно, один из самых прямолинейных фильмов британца, довольно точно следующий как слову, так и хронологии оригинала.
Действие начинается на Итаке, где во дворце Одиссея (Мэтт Дэймон) десятки женихов во главе с хитрым Антиноем (Роберт Паттинсон) терроризируют царицу Пенелопу (Энн Хэтэуэй), пытаясь вынудить её выйти замуж снова. Сын пропавшего царя Телемах (Том Холланд) решает отправиться в Спарту к царю Менелаю, участнику осады Трои (Джон Бернтал), в надежде узнать хоть что-то о сгинувшем отце. В это время Одиссей живёт в изгнании на острове у нимфы Калипсо (Шарлиз Терон), которая кормит его цветами лотоса, отчего герой окончательно погружается в забвение.
Нолан не раз отмечал в интервью, что его всегда удивляло отсутствие масштабной адаптации великой поэмы Гомера в голливудской фильмографии. Действительно, несмотря на всю любовь современного кинопроизводства к уже существующей интеллектуальной собственности, греческие мифы не пользуются у него особой популярностью. За последние 25 лет можно вспомнить ту же самую «Трою», китчевых «300 спартанцев» Зака Снайдера и дурашливую «Битву титанов», которая, в свою очередь, является ремейком ещё более дурацкого фильма 1981 года. Так что Нолан действительно заполнил своеобразную лакуну в голливудской мифологии и сделал это с присущим ему размахом.
Съёмки «Одиссеи», наверно, самые задокументированные в карьере Нолана. Режиссёр со своим звёздным кастом объездил половину юга Европы, заехал в Британию и Исландию, отстроил целую Трою и, конечно, создал троянского коня, использовал огромное количество массовки, настоящие деревянные корабли и эффектные доспехи, созданные студией Weta, ответственной за дизайн трилогии «Властелина колец». Не говоря уже о том, что «Одиссея» — первый коммерческий фильм в истории, полностью снятый на плёночные камеры IMAX. И все эти усилия заметны на большом экране.
Нолан не просто не стесняется масштабности, а всячески её подчёркивает, хотя она вырывается на экран далеко не сразу. В экшен-сценах с битвой за Трою или с бегством от устрашающих лестригонов действительно захватывает дух. Особенно режиссёру удались съёмки на воде, где актёры борются с непогодой в открытом море на настоящих кораблях.
Режиссёр пытается сделать мифический мир Древней Греции максимально осязаемым — отсюда и тяготы многолетнего путешествия, и грязь под ногтями, и нагота.
Для того чтобы сохранить реалистичность истории (несмотря на всех мифических чудовищ, встречающихся героям на пути), Нолан почти полностью убирает из истории богов. За них всех отдувается Зендея в роли Афины. Но главным врагом режиссёра становится не столько требующий невероятных усилий визуал, сколько сам текст поэмы. Его Нолан тоже пытается осовременить, используя разговорную речь и привычные для нашего уха интонации. В то же время он хочет смахнуть пыль и с самих героев, то есть дать им понятную для современного зрителя мотивацию и арку.
Да и при богатом звёздном касте «Одиссеи» было бы обидно использовать, например, целую Саманту Мортон и не дать ей монолог. Так что режиссёра можно понять. Пенелопа не просто страдает, а имеет представления о том, как править государством; Цирцея не просто так превращает спутников Одиссея в свиней, а за их преступные деяния; Телемах не просто пытается найти отца, но пытается стать настоящим мужчиной. Правда, работает это далеко не всегда и, к сожалению, в целом практически ничего не добавляет сюжету.
Самому большому осовремениванию подвергается главный герой поэмы. В отличие от героического эпоса «Илиады», «Одиссея» направлена на осознание последствий войны. Боги наказывают победителей Троянской войны за их бездумную жестокость, поэтому вместо триумфа они сталкиваются с чередой несчастий. Однако Одиссей не раскаивается в содеянном, не мучается муками совести и не считает грабёж и насилие чем-то постыдным. Нолан берёт «антивоенную» идею Гомера и доводит её до конца — путь главного героя становится не просто отчаянной попыткой вернуться домой, но постепенным осознанием и искуплением многочисленных грехов.
Похудевший бородатый Мэтт Дэймон играет не героический эпос, а трагедию. Герои Троянской войны в изложении Нолана превращаются в «ужас с моря», а главной целью Одиссея становится не столько обретение дома, сколько желание загладить вину перед товарищами, которых он не смог уберечь.
Так британец добавляет в фильм морализаторские нотки, рифмуя его с предыдущим «Оппенгеймером». Герои не раз упоминают о том, что в истории цивилизации настали тёмные времена, а люди забыли о морали и правилах приличия. Символом падения становится Троянская война с пресловутым деревянным конем, преследующим Одиссея в страшных видениях.
И только благодаря этому посланию безусловно красивый, масштабный, мастеровитый фильм Нолана оправдывает собственное существование. Без него «Одиссея» ощущается как урок литературы, где зритель следует за злоключениями героев в терпеливом ожидании уже давно известной развязки. Может, поэму Гомера действительно не экранизировали с таким размахом, но она уже настолько глубоко проникла во всю западную культуру, что пересказывать её в очередной раз — всё равно что экранизировать алфавит.
