На Netflix вышел новый сезон «Монстра» — на сей раз шоу Райана Мёрфи и Иэна Бреннана препарирует далёкую от нашей эпохи историю Лиззи Борден, которую обвиняли в жестоком убийстве отца и мачехи. Даша Тарасова разбирается, стоило ли вообще браться за этот сюжет и почему его не спасли даже неожиданно появившиеся фигуры Эйлин Уорнос и графини Батори.
Девица Лиззи Борден прокралась ночью в дом
И сорок раз мамашу хватила топором.
Немного отдохнула, топорик подняла
И столько же ударов Папаше нанесла.
Девица Лиззи Борден прокралась ночью в дом
И сорок раз мамашу хватила топором.
Немного отдохнула, топорик подняла
И столько же ударов Папаше нанесла.
Эта песенка наверняка знакома всем, кто хотя бы немного интересуется американским тру-краймом: дело Лиззи Борден, обвинявшейся в убийстве отца и мачехи топором, — одна из самых известных страниц национальной криминальной истории. Резонансу дела подпевает его противоречивость. Следователи обнаружили немало улик против Лиззи, однако девушка была оправдана. Споры о её виновности ведутся до сих пор — песенку всё так же напевают, байки рассказывают, версиями делятся.
С этой же песенки начинается и четвёртый сезон «Монстра» — антологии Netflix про самых известных преступников США. Первые два сезона, которыми руководил историк ужасов и один из создателей проекта Райан Мёрфи, рассказывали о Джеффри Дамере и братьях Менендес; шоураннерствовать третий (Эд Гин) и четвёртый сезоны было поручено второму создателю шоу Иэну Бреннану — протеже Мёрфи.
Главная проблема, с которой столкнулся четвёртый сезон, — материал. В отличие от Дамера, братьев Менендес или Гина, чьи биографии оставляют куда меньше пространства для споров о самом факте преступления, история Лиззи Борден существует в серой зоне между уголовным делом и городской легендой. Борден оправдали, прямых доказательств её вины вроде как не нашли, а спустя больше ста лет отделить установленные факты от эха газетных сенсаций почти невозможно. Так сериал загнал себя в ловушку — допридумать можно что угодно.
В центре истории — Лиззи Борден (Элла Битти), живущая под крылом властного равнодушного отца Эндрю (Чарли Ханнэм) и мачехи-садистки Эбби (Ребекка Холл). Всё меняется с появлением новой служанки Бриджит (Вики Крипс), которую Эбби называет Мэгги вслед за всеми предыдущими горничными. Мэгги — воплощение femme emancipée: рассказывает об увиденных по всему миру чудесах, читает на разных языках, периодически красит волосы в яркие цвета. Для Лиззи она становится символом возможной свободы, так что героини быстро находят общий язык. Когда мачеха убивает любимых голубей Лиззи и обрекает Мэгги на пытки в доме соседки, девушки придумывают план освобождения: взять отцовские топоры в мастерской и избавиться от гнёта радикально.
Чтобы оправдать столь вольное прочтение истории, Бреннан перекрывает её ещё более притянутой за уши линией — вводит серийную убийцу Эйлин Уорнос (Сара Полсон).
В сериале Уорнос читает книгу о Лиззи Борден, а затем оказывается в её бывшем доме, превращённом в достопримечательность. История Борден в итоге проступает рамочно: мы смотрим на события не только из «настоящего» Лиззи, но и через взгляд женщины, которая спустя почти сто лет примеряет её историю на себя. Загвоздка лишь в том, что реальная Уорнос никак не была связана с Борден и нет свидетельств, что она вообще была одержима её делом.
Но и этого Бреннану мало. Мэгги читает Лиззи истории об Элизабет Батори — венгерской аристократке, которую легенда превратила в кровавую убийцу, — а сама Батори появляется в олитературенных флешбэках, тоже в исполнении Крипс. В результате возникает конструкция из трёх женских историй: Батори становится источником вдохновения для Лиззи, Лиззи — для Уорнос, а всё вместе складывается в одну большую притчу о праведной женской ярости. Похожий приём Бреннан уже использовал в сезоне об Эде Гине, которого, к слову, тоже играл Ханнэм.
Вот только на этот раз конструкция разваливается практически сразу — и на уровне фактов, и на уровне драматургии. Между Батори, Борден и Уорнос действительно можно провести сколько угодно тематических линий, но эти отдельные истории не столько складываются в единое высказывание, сколько механически накладываются друг на друга. Даже визуально эта претензия на допустимую интерпретацию истории Борден выглядит неубедительно: вместо ощущения тщательно созданной эпохи — лоск дешёвой стилизации, в которой костюмы, декорации и гротескная картинка постоянно напоминают о телевизионной эпохе до расцвета стримингов. И да: в лучших традициях Мёрфи за кадром звучат поп- и панк-шлягеры разных эпох, а в какой-то момент Лиззи, Мэгги и Эйлин пускаются вместе в пляс.
Всё это, впрочем, собрано ради вполне конкретной идеи — поговорить о женской эмансипации, подавленной сексуальности и ярости, которая возникает там, где женщине не оставляют другого способа распоряжаться собственной жизнью.
Но и тут сериал загоняет себя в ловушку. Делать фигурами феминистского высказывания Борден, Уорнос и Батори — значит снова превращать трёх очень разных женщин в удобные символы женского бунта. Исторические обстоятельства, реальные преступления и мифы вокруг них стираются ради эффектной рифмы. В результате вместо сложного разговора о женской субъектности получается довольно странный китч: три «монстра»-женщины, три эпохи и одна крайне очевидная мысль, что женщина тоже умеет быть злой.
