Фантастический жанр никогда не был сильной стороной российского кино, хотя попытки вывести его в авангард предпринимались решительно и постоянно. Самая свежая из них — сериал «Резервация», где на примере изолированного поселения разыгрывается история морального падения.
Вадим Богданов рассказывает, как развивалась антиутопия в российском кино, какими хай-концептам привлекала зрителей в кинотеатры и к чему пришла в эпоху стримингов.
Содержание
1. Безнадёжные видения Константина Лопушанского
2. По заветам великих фантастов: Стругацкие и Замятин
3. Андрей Платонов, Кир Булычёв и Станислав Лем на антиутопических экранах
4. Через призму постмодернизма
5. Высокая концепция, низкое качество
6. Антиутопия как предчувствие
7. Эра стримингов, сериальный бум и взлёт популярности жанра
В последнее время антиутопические мотивы становятся всё популярнее среди отечественных кинематографистов. Это вызвано как развитием спецэффектов, позволяющих адаптировать смелые видения фантастов прошлого, так и реакцией на современность. Что вообще такое антиутопия? У Джорджа Оруэлла в романе «1984» есть прекрасное описание антиутопического общества: «Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека — вечно». После такого перед глазами сразу же материализуются картины тотального контроля, жестокости и несвободы.
В отличие от других поджанров фантастики вроде постапокалипсиса с акцентом на выживании после конца света, или классического сай-фая про путешествия во времени, антиутопия концентрируется на изображении мрачной модели общественно-политического строя. О пессимистичных фильмах и сериалах, осмысляющих деградацию человечества, гегемонию технологий и тоталитарную власть, мы и поговорим далее. Иногда с небольшими оговорками.
Безнадёжные видения Константина Лопушанского
Пик антиутопии в советском кино выпал на последнее десятилетие существования СССР. Как будто что-то витало в воздухе, и режиссёры не могли это проигнорировать. За «Сталкером» Тарковского последовали «Кин-дза-дза!» Данелии, «Гостья из будущего» Арсенова с мотивами контроля разума, «День гнева» Мамилова, «Убить дракона» Захарова, «Город Зеро» Шахназарова и пугающая хроника апокалипсиса «Письма мёртвого человека» Лопушанского. Вклад последнего в формирование фундамента российского фантастического кино поистине неоценим.
Под чутким присмотром Лопушанского антиутопия как жанр сменила советскую прописку на российскую.
Его «Русская симфония» 1994 года становится первой значимой картиной дистопического мира в истории кино новой страны. Главный герой Иван Сергеевич Мазаев (Виктор Михайлов) — интеллигент и писатель, «наследник Толстого и Достоевского», как он сам себя величает, — внезапно осознаёт, что настал Судный день. Грядёт всемирный потоп, антихрист собирает войска, и Мазаев бросается спасать детей из интерната.
Константин Лопушанский, продолжая традиции «Писем мёртвого человека» и «Посетителя музея», погружает зрителя в тёмную фантасмагорию, где, как на картинах Ильи Глазунова, считываются отголоски всей русской истории: белогвардейцы встречаются с армией Кутузова, православная церковная музыка соседствует с «Интернационалом». Улицы завалены мусором, люди в панике, милиция избивает простой народ дубинками, запрещая им привлекать внимание к Судному дню. Казалось бы, классические кадры антиутопии, но только всё это больше напоминало документальную хронику актуальных событий — фильм вышел через несколько месяцев после Октябрьского путча 1993 года, — пропущенную через фирменный режиссёру гнетущий цветовой фильтр слабо заваренного чая.
В финале герой, столь усердно собиравший армию против антихриста, к собственному шоку понимает, что это и есть армия зла. Мы сами во всём виноваты, но осознаём это слишком поздно. Тема ложного восприятия реальности является ключевой в следующем фильме Лопушанского «Конец века», где показана «новая Россия, в которой нет места старикам». Там дочь-журналистка везёт свою пожилую маму в специальную европейскую клинику, где умеют стирать из памяти негативные воспоминания.
Сюжетом фильм, снятый Лопушанским в высоком стиле своего учителя Андрея Тарковского, похож на «Вечное сияние чистого разума». С антиутопией «Конец века» роднит конфликт — между личностью (человек старой формации) и социальной средой (возникшая на осколках Союза страна, по мнению автора, предрасположенная к стиранию негативных фрагментов истории из коллективной памяти).
Картина «Гадкие лебеди» поднимает важную для жанра тему постгуманизма. Человек — это всё ещё звучит гордо или уже не совсем?
С такой мыслью писатель Виктор Банев (Григорий Гладий) посещает окружённый силовым полем польский город-призрак, где всегда идёт дождь, а детей в школах обучают мутировавшие формы жизни. Лопушанский показывает человечество, стоящее на распутье: либо полная интеллектуальная деградация, либо беспримерный эволюционный скачок сознания. Фильм заставляет усомниться в идее человека как «венца творения» и в его способности пожертвовать своим видом ради общего блага. Утопия недостижима, саморазрушение — наше всё.
По заветам великих фантастов: Стругацкие и Замятин
Творчество Лопушанского неразрывно связано со Стругацкими: Борис подал ему идею для дебютных «Писем мёртвого человека», а «Гадкие лебеди» основаны на одноимённой повести братьев. Так вышло, что практически все примеры отечественного антиутопического кино, за которое не стыдно, сняты по литературе. Многие режиссёры обращается к работам Аркадия и Бориса Стругацких. Их социально-фантастическая повесть «Трудно быть богом» вдохновила Алексея Германа на создание последнего шедевра — настоящей вехи фантастического кино в России. Герман, сам не раз бодавшийся с цензорами, с самоотдачей подошёл к описанию гнили, грязи, унижений и деградации народа до средневековой морали, с чем у авторов ассоциировался тоталитарный советский режим.
Фильм 2013 года стал буквальной экранизацией слов Оруэлла — про сапог, топчущий лицо человека. Это ощущение томится на протяжении трёх часов, которые, мягко говоря, не всем пришлись по душе. Но ничего, дон Румата скоро вернётся в куда более щадящем для зрителя формате: в 2026 году по мотивам повести выйдет многообещающий сериал.
Вспоминается и другая попытка переноса текста Стругацких на язык экшен-кино — крайне амбициозная и провальная дилогия Фёдора Бондарчука «Обитаемый остров». Одна из первых попыток превратить антиутопический сюжет о борьбе с диктатурой в большой поп-культурный феномен по зрелищности и свежести сильно уступала зарубежным фантастическим аналогам. Да и ценные философские идеи Стругацких фильм Бондарчука не унаследовал.
Фамилия братьев-фантастов ещё долго будет на слуху (нас также ждёт экранизация цикла «Мир Полудня»), но настоящая история русской антиутопии началась с Евгения Замятина и его культового романа «Мы» о ритуальности жизни в тоталитарном государстве. Иронично, что единственная экранизация романа на русском языке так и не вышла в прокат, хотя съёмки завершились ещё в 2018 году, а премьера почти состоялась 1 декабря 2022-го, после чего кино загадочным образом легло «на полку». Неужели кому-то оно показалось настолько злободневным? Впрочем, режиссёром выступает Гамлет Дульян, протеже Сарика Андреасяна и автор нескольких проходных сериалов, поэтому едва ли мы потеряли потенциальную классику сай-фая.
Андрей Платонов, Кир Булычёв и Станислав Лем на антиутопических экранах
Большой вклад в развитие русской антиутопии внёс соратник Замятина, публицист и сатирик Андрей Платонов, чья повесть «Котлован» (там люди умирали за идею «светлого коммунистического будущего», роя бездонный метафорический котлован) косвенно вдохновила на одноимённый документальный кино-эксперимент Андрея Грязева. Его «Котлован» — монтаж из бесчисленных видеороликов, в которых россияне просят президента о помощи. Можно спросить: при чём тут антиутопия Платонова, но к концу фильма мозаика складывается, и приходит осознание неслучайности названия.
А вот Кира Булычёва, в отличие от Замятина и Платонова, экранизировали чаще любого другого советского фантаста. Его творчество далеко не у всех ассоциируется с мрачным видением будущего, поскольку Булычёв известен циклом детских рассказов про Алису Селезнёву. Однако в фильме «Сто лет тому вперёд» по мотивам одноимённой повести антиутопические мотивы явно присутствуют. Например, город будущего, в котором живёт Алиса (Даша Верещагина), похож на микс собянинской Москвы и Лос-Анджелеса из культового «Бегущего по лезвию», но без неоновых ламп. Также на лицо повальная зависимость людей от технологий, одна из которых приводит правительство Земли к конфликту с космическими пиратами.
«Сто лет тому вперёд» — редкий образец большой и качественной отечественной фантастики, в которой подростковый драйв, футуристический антураж, амбиции продюсеров и уважительное отношение к наследию автора создают единый хронотоп. Впрочем, не всем, оказывается, подвластен Булычёв, что доказывает проект «Хронос» — бюджетный фильм-альманах, променявший обеспокоенность автора завтрашним днём на сборник христианских нравоучений с художественной ценностью церковных брошюр.
Минималистичный артхаусный сай-фай Николая Хомерики «Девять Семь Семь» основан на оригинальной задумке, однако явно вдохновлён творчеством Станислава Лема, в частности «Солярисом». Действие разворачивается в закрытом НИИ, где учёные выводят математическую формулу любви и гармонии. Лема волновали проблемы существования человека в мире, в котором нечего делать из-за развития технологий. Именно такую экзистенциальную скуку длинными молчаливыми планами скитаний главного героя по обшарпанным коридорам клиники передаёт Хомерики. Кроме того, местная Рита недвусмысленно напоминает Хари из экранизации Тарковского — такую же призрачную, ускользающую женщину, в которой герой находит свою любовь и совесть.
Говоря о непрямом влиянии классиков мировой литературы, вспоминается забытый артефакт нулевых — дебют Александра Мельника «Новая Земля», пропитанный антиутопической аллегоричностью «Повелителя мух» Уильяма Голдинга. Фильм воображает мир, в котором отменили смертную казнь, из-за чего все тюрьмы оказались переполненными. ООН в качестве эксперимента решает отправить часть заключённых на необитаемый остров на севере России, где они сами должны обустроить себе жильё и с нуля наладить общественный строй. Основная тема фильма — дегуманизация, то есть откат человека под воздействием тоталитарного режима в сторону инстинктивного первобытного общества.
Несмотря на некоторые шероховатости сценария и архаичность режиссуры, «Новая Земля» стоит того, чтобы открыть её заново в 2026-м: это как, если бы «Королевскую битву» написал Солженицын, а Кормак Маккарти выступил бы сценаристом «Острова» Лунгина.
Через призму постмодернизма
Отдельно вынесем современных отечественных писателей, чьё творчество стало топливом для экранных антиутопий. Как и Стругацкие, сейчас в тренде Виктор Пелевин. «Кинопоиск» серьёзно настроен экранизировать как минимум три его романа. Начнут с антиутопии «Трансгуманизм Inc.», которую снимает режиссёр Василий Бархатов.
Первой знаковой экранизацией Пелевина является культовый «Generation П» Виктора Гинзбурга, лихо показывающий постсоветское общество в рабстве у культуры потребления. Мир ярких рекламных объявлений и глянцевой столичной жизни становится метафорой замещения реальности с настоящей на телевизионную, виртуальную, где человек испытывает истинный комфорт. Смелость и дикость «Generation П» позволила зрителям представить мрачные последствия радикализации новой национальной идеи в крайне сюрреалистической авторской подаче. Оттого «Generation П» равноценно может считаться и одной из лучших антиутопий на русском языке, и бесстыжей пародией на неё.
Ещё один ведущий русский писатель наших дней, внёсший вклад в развитие антиутопического кино, — это Владимир Сорокин. В отличие от Пелевина, его работы не экранизируют, он сам пишет сценарии для фильмов. Он переосмысляет оруэлловские заветы в стиле пограничного футуристического декаданса (как в дебюте Ильи Хржановского «4», где тотальный мрак людского рециклинга скрыт между строк) или в формате циничной сатиры на утопическую идею. В «Мишени» Александра Зельдовича 2011 года Сорокин вообразил прекрасную Россию 2020 года, в которой точно будут царить стабильность и процветание. В этом мире у людей есть только один страх — старение, и его преодоление — шаг навстречу ко вскрытию всех общественных пороков, прячущихся за кажимой идеальностью утопической страны.
Сорокин и Пелевин лишь вкрапляют идеи классической фантастики в новую действительность, пересобирают их заново, создают необходимую для антиутопий интертекстуальность. Постмодернизм становится единственно верным путём эволюции жанра как в литературе, так и в кино. Это прекрасно понимает и другой современный фантаст-постмодернист — Дмитрий Глуховский, чьё культовое «Метро 2033» имело все шансы стать ультимативной антиутопией на русском языке, если бы проект создателей «Перевала Дятлова» не завернули. С амбициями, которые были у авторов сериала, «Метро 2033» мог бы запросто стать хитом Netflix.
Высокая концепция, низкое качество
Именно под таким лозунгом прошло подавляющее большинство попыток снять крупнобюджетную или среднебюджетную российскую антиутопию, заточенную под массового зрителя. Практически у всех этих фильмов зрительские рейтинги в красной зоне, а лишний раз в деталях рассказывать о таких лентах — делать их создателям большое одолжение. Однако, несмотря на поголовно скверное качество режиссуры, сценария, спецэффектов и актёрской игры, у многих из этих картин в основе лежит занимательный хай-концепт, хоть и плохо реализованный.
В «На игре» киберспортсмены запускают диск с игрой, которая переносит миссии из виртуальной реальности в настоящую. Государство использует их в своих целях. По ощущениям — это «Трон», купленный на поцарапанной болванке в переходе метро. В «Мафии: Игра на выживание» Сарика Андреасяна, экранизации настольной игры в декорациях футуристической киберпанковой Москвы будущего, герои на потеху всего мира ведут борьбу за выживание в смертельной игре. В «Танцах насмерть» в постапокалиптической Москве 2070-го люди участвуют в жестоких танцевальных батлах, чтобы обеспечить цивилизацию электричеством.
«Вратарь галактики» повествует о жестком космическом шоу, сочетающем спорт и гладиаторские бои, участие в котором становится единственным шансом для жителей 2071 года выжить в полуразрушенной Москве. В «Коме» технологический прогресс доходит до появления устройства, помогающего людям побеждать смертельные болезни, лежа на больничной койке. Снова дело рук братьев Андреасян.
В российском киберпанке «Сквозь время», снятом на английском, цифровой магнат в исполнении Виктора Добронравова оказывается в аномальной зоне на необитаемом острове, где прошлое смешивается с настоящим — эдакая импортозамещённая «Аннигиляция». «Петрополис» недвусмысленно отсылает в названии к величайшей антиутопии «Метрополис» Фрица Ланга; фильм Валерия Фокина повествует об учёном, который подозревает, что за мировым порядком стоят инопланетяне.
«Обратимая реальность» — шпионский триллер про оперативника, который должен вычислить диверсанта в киберпространстве. Практически «Первому оперу приготовиться». «Москвы не бывает» вынуждает рассекретить главный сюжетный твист, ибо фильм делает всё, чтобы о нём никто не узнал, буквально отталкивая от себя удручающей игрой актёров и кринжовыми диалогами ещё в первые десять минут. Герои шатаются по тихому провинциальному городу, бегают от бандитов, пытаются уехать в Москву, но все говорят, что её не существует. Выясняется, что не существует и других городов, а действие происходит в далёком будущем на космическом корабле, который перевозит типовой российский посёлок с бабушками на лавочках и мужиками в трениках как колыбель русской идентичности для дальнейшей колонизации космоса. Что? Да!
Впрочем, есть и заметное исключение, когда хай-концепт встретил достойное исполнение. Это боевик «Хардкор» Ильи Найшуллера, в котором утопические идеи трансгуманизма ложатся в основу формально смелой истории от первого лица о борьбе с бесчеловечной системой будущего.
Антиутопия как предчувствие
Есть фильмы, у которых может быть один ярко выраженный фантастический элемент, а может и вовсе не быть никакого сай-фай подтекста, но при этом их хочется назвать антиутопиями. Ведь они насквозь пропитаны страхом жизни в тоталитарном государстве.
В этом смысле картина «Капитан Волконогов бежал» гипертрофирует ужас сталинских репрессий в той же манере, как Фриц Ланг в «Докторе Мабузе» наделил эпоху Веймарской республики чертами антиутопии.
Авторские сай-фай фильмы вроде «Контактов» Дмитрия Моисеева и «Чувства Анны» Анны Меликян пропитаны тревогами жизни в обществе с дефицитом эмпатии. «Петровы в гриппе» и «Человек из Подольска» не имеют фантастических элементов, тем не менее их фантасмагоричность и бытовой социальный абсурд точно передают внутреннюю атмосферу антиутопии, где человек обесценивается как личность. «Мира» Дмитрия Киселёва — вроде фильм-катастрофа о падении метеорита, тогда почему сцены, где человека за секунду можно отследить по любому гаджету, вызывают такой дискомфорт? Или взять «Притяжение» Фёдора Бондарчука. Ординарный блокбастер о вторжении инопланетного корабля? Но тогда почему во время просмотра больше пугают не пришельцы, а показанное в фильме милитаристское российское общество, пропитанное ксенофобией?
Эра стримингов, сериальный бум и взлёт популярности жанра
С приходом стриминговых сервисов антиутопии в российском кино вошли в прайм. На больших экранах жанр за два с лишним десятилетия так и не прижился: сказались непосильная конкуренция с Голливудом, отсутствие чёткого авторского видения и в целом низкий уровень интереса у отечественного зрителя. Зато в сериальном формате спрос на антиутопии внезапно оказался высоким. Плюс в первые годы стримингов на малых экранах не было цензуры контента — можно было говорить буквально обо всём, — а в условиях конкуренции каждая платформа пыталась выйти в лидеры и вкладывалась в талантов.
Творческие инвестиции быстро окупились. В 2019 году на платформе Premier вышла «Эпидемия» — высококачественный жанровый проект, признанный даже в Голливуде. «Эпидемия» рассказывает о мире, поражённом смертельным вирусом, однако создатели акцентируют внимание не на болезни, а на взаимоотношениях людей в пугающих реалиях. Это больше социологический хоррор в духе раннего Джорджа Ромеро о разложении плоти общественных отношений.
Высокое качество постановки и операторской работы «Эпидемии» бросалось в глаза, особенно с учётом того, что единственной заметной сериальной антиутопией до этого была фантастика «Выжить после» от «СТС» — ранний проект автора «Аутсорса» Душана Глигорова, который с тех пор к фантастике не притрагивался.
Если у Premier была «Эпидемия», то у Start — сериал «Лучше, чем люди», в основе которого лежат три закона робототехники Айзека Азимова. Один из них — робот не может навредить человеку. Однако именно это и происходит в первой серии. Многие сюжетные ходы сериала мы уже видели в фильме «Я, робот» с Уиллом Смитом, но за 16 серий создателям удаётся показать неприглядное будущее, в котором человек добровольно становится рабом высоких технологий.
«Аванпост» с Петром Фёдоровым следует лекалам мировой антиутопической традиции и сразу забрасывает зрителя в мрачное будущее, населённое новыми эволюционными видами, вытеснившими человечество жить в милитаристском обществе под куполом. Если «Эпидемия» предсказала эпоху ковида, то «Выжившие» 2021 года стал её кривым зеркалом, доказав, что антиутопия — о куда более реальных и легче угадываемых вещах, чем научная фантастика.
Сериал «Наследие» с Алексеем Серебряковым впервые затронул мотив биопанка. В нём, в отличие от киберпанка, человечество стремится к усовершенствованию не посредством технологий, а с помощью генной инженерии и биологических экспериментов. Во многом неудачный «Фандорин. Азазель» пофантазировал на тему, если бы царская монархия сохранилась по сей день, жили бы мы в утопии или антиутопии? Чёткий ответ на этот вопрос, впрочем, нашёлся в «Караморе» Данилы Козловского — в финальных сценах сериала.
Следующим за «Эпидемией» сериальным хитом стал проект Start «Два холма». Рецепт успеха оказался до безобразия прост: взять классическую антиутопию Олдоса Хаксли «Дивный новый мир» и перенести её на язык комедийного ситкома с колоритными персонажами и незамысловатыми шутками ниже пояса. Так родилась история о мире, где царит матриархат: женщины создали утопическое общество, в то время как мужчины деградировали до «приматов». У сериала даже есть свой «новояз» — одна из важных для антиутопий художественных черт.
Стриминговый сервис «Кинопоиск» ответил «Кибердеревней» — не менее популярным комедийным тайтлом с заметным вкладом в развитие российской фантастики. Простой фермер с Марса вместе с роботом путешествует по галактике, попадая в различные неприятности. Сериал в целом пропитан критическими настроениями по отношению к роботизированному будущему, но примечателен конкретным эпизодом, в котором можно увидеть пример одной из самых смелых, остроумных и свежих антиутопий на русском языке. Эпизод называется «Извинигород» (2 сезон, 3 серия), чье действие разворачиваются на планете с жёсткой государственной цензурой, где по телевизору пропагандируется ложь, а граждан заставляют публично извиняться за свои идущие вразрез с официальной повесткой мнения. Ситуация настолько абсурдная, что аж щемит в груди.
В 2024 году Wink запустил подростков в космос в проекте, который так и называется: «Подростки в космосе». Пока мир гибнет из-за экологической катастрофы, экипаж юных астронавтов отправляется на орбиту со спасательной миссией. Похожий на американский «Дивергент» отечественный сай-фай делает акцент на социальном расслоении.
В начале февраля на «Кион» стартовала «Резервация». Там по сюжету вокруг небольшого городка образуется энергетическое поле, не выпускающее людей изнутри. Но попасть туда может любой, что и делает главный герой — бывший следователь и освободившийся зэк Сергей (Денис Шведов). За годы изоляции от окружающего мира в резервации к власти пришли военные, деньги потеряли былую ценность, продукты выдаются строго по талонам. Сериал становится своеобразной песочницей для моделирования того или иного политического сценария перехода к вакуумной антиутопии в классическом понимании этого термина. Правда, в этой песочнице пока много и других сбивающих с толку жанровых элементов — детективная линия, бандитские разборки, семейная драма и прочие игрушки сериальных сценаристов.
С другой стороны, то, что можно было сказать и показать ещё во времена первого сезона «Эпидемии», в нынешнее время вряд ли разрешено. Да и затраты на производство сильно выросли. Вот и получается, что жанр сам сейчас в резервации, ведь антиутопия всегда была и будет элегантным способом автора поговорить со зрителем или читателем о насущных проблемах и социальном напряжении под прикрытием футуристических образов. Возможно, неспроста российская антиутопия нашла себя в комедийном жанре, ведь смех бывает и нервным.
